«Дуэль в бархате и саже». Эссе-мистификация

Они родились в один и тот же 1813 год (Вагнер — 22 мая в Лейпциге, Верди — 10 октября в Ле Ронколе) и являются величайшими реформаторами оперы XIX века. Однако их жизненные пути не пересекались. Они жили в одно время, но в разных культурных и политических мирах: Вагнер — в Германии, Верди — в Италии.

Исторические свидетельства указывают на то, что они испытывали друг к другу скорее взаимную неприязнь, чем интерес. Вагнер в своих публицистических работах (например, в эссе «Опера и драма») критиковал итальянскую оперу за преобладание красивой мелодии над драматическим смыслом, что было прямым выпадом в сторону стиля Верди. Верди же, в свою очередь, в частной переписке называл музыку Вагнера «свинством» (Schweinerei) и считал её слишком громоздкой и перегруженной, хотя публично старался сохранять дипломатичное молчание.

При этом их творческие пути парадоксальным образом шли параллельно. В 1840-е годы оба композитора создавали свои главные ранние шедевры (у Верди это был период от «Набукко» до «Риголетто», у Вагнера — от «Летучего голландца» до «Лоэнгрина»). В 1860–1870-е годы они практически одновременно пришли к созданию музыкально-драматических концепций, стирающих грань между оперой и музыкальной драмой — у Верди это «Отелло» и «Фальстаф», у Вагнера — «Тристан и Изольда» и тетралогия «Кольцо нибелунга».

Личной встречи не произошло ни на одном из музыкальных фестивалей, ни при королевских дворах. Единственное известное исключение — это их присутствие на похоронах другого великого романтика, Ференца Листа, в 1886 году, но и тогда они находились в разных частях процессии и не общались.

А что если? …

В густой, пахнущий пережаренной арабикой и сигарным дымом полумрак Café de la Paix тяжело опускается Рихард Вагнер. Он только что бежал из Саксонии, спасаясь от долгов и политического преследования, его алый галстук съехал набок, а во взгляде плещется привычное маниакальное пламя. Он пришел сюда не ради кофе — он пришел охотиться на призраков. Спустя десять минут в дубовую дверь, отстранив услужливого гарсона, входит Джузеппе Верди. Итальянец одет в безупречный черный сюртук, его седая борода идеально подстрижена, а в руке он сжимает трость с тяжелым набалдашником. Он в Париже по делу — на премьере своей оперы «Сицилийская вечерня», которая, по слухам, должна затмить всё, что когда-либо звучало на берегах Сены.

Их взгляды встречаются над головами суетливой парижской публики.
 — Mein Gott, Рихард, — медленно произносит Верди, не вынимая изо рта сигары, и тяжелый итальянский акцент делает эту немецкую фразу похожей на приговор. — Я слышал, вы снова спасаетесь от кредиторов? Какая поразительная плодовитость. Ваш гений пишет партитуры быстрее, чем парижские ростовщики — долговые расписки.

Вагнер усмехается краем губ, и эта улыбка не касается его ледяных глаз. Он делает глоток из чашки, принесенной официантом для Верди, демонстративно игнорируя свою.
 — Caro Джузеппе, — вкрадчиво отвечает он на безупречнейшем французском, от которого у итальянцев обычно сводит зубы. — Рад видеть, что вы наконец-то покинули свою миланскую скорлупу. Я как раз вчера перелистывал вашу «Травиату». Какая восхитительная, какая пронзительная… мелодрама. Вы продали трагедию за горсть красивых арий, которые так удобно насвистывать уличным шарманщикам. Но скажите, маэстро, неужели вам никогда не тесно в этих тесных корсетах из вальсов и кабалетт?

Воздух между ними становится густым, как остывающий кофе. Это не просто встреча двух стареющих львов. Это столкновение двух стихий. Вагнер, готовый испепелить весь старый оперный мир ради своего бесконечного, бушующего Gesamtkunstwerk — тотального произведения искусства. И Верди, чья слава дышит подлинной итальянской страстью, но который за маской народного трибуна скрывает ясный и мудрый ум зодчего.

Верди медленно кладет трость поперек колен, не сводя с Вагнера тяжелого, оценивающего взгляда южанина. Он делает паузу, наслаждаясь тем, как нервно подрагивают пальцы немца, и выпускает в его сторону кольцо сизого дыма.
 — Вы говорите о корсетах, Рихард? — его голос звучит обманчиво мягко, но в нем звенит сталь миланских площадей. — Посмотрите на ваших героев. Ваш Тангейзер, ваш Лоэнгрин… Они же не дышат. Они не любят, не грешат и не боятся смерти. Ваши певцы просто открывают рты, пока ваш оркестр пожирает их заживо. Вы строите соборы без дверей, Рихард, в которые можно только входить, но из которых невозможно выбежать, когда начнется пожар. А моя Виолетта Валери в «Травиате» задыхается от чахотки в последнем акте так, что весь зал забывает, как дышать вместе с ней. Ей не нужен ваш стотысячный хор за сценой, чтобы доказать, что она умирает. Ей хватает одной оборванной фразы и тишины. Вы пишете музыку для богов, которые живут в ваших кошмарах. Я же пишу для портних, студентов и куртизанок, которые живут на этой грешной земле. И, видит Мадонна, мои портнихи плачут настоящими слезами, пока ваши валькирии лишь звенят холодным золотом.

Он тушит сигару в тяжелой хрустальной пепельнице с такой силой, что по столу идет вибрация.

— Вы ищете тайный смысл в скандинавских сагах и ищете спасения в революции, — продолжает Верди, чуть подавшись вперед. — Но ваша революция — это просто бесконечный, глухой гам. Вы утопили человеческий голос в меди и литаврах. Вы заставили тенора перекрикивать шесть валторн! Это не искусство, Рихард. Это инженерия. Акробатика. Вы возвели вокруг музыки такую стену из философии, что самой музыки за ней уже не видно. А я… я просто даю людям голос. Когда мой Риголетто кричит о своей проклятой дочери, или мой Отелло сходит с ума от ревности — им не нужно читать мои эссе, чтобы понять, что происходит. Им достаточно услышать, как треснул его голос на верхней ноте. Вы же заставляете публику сначала прочитать три тома «Либретто», выучить древненемецкий и только потом осмелиться купить билет. Бедный слушатель! Вы отняли у него право на простую человеческую эмоцию, подсунув взамен ваш бесконечный, вязкий, как трясина, Leitmotiv. Берегитесь, друг мой. Когда оркестр играет без остановки три часа, это уже не драма. Это тяжелый физический труд. И боюсь, ваша музыка умрет от истощения раньше, чем родится ваш новый мир.

Вагнер выслушивает его, не шелохнувшись. На его впалых щеках вспыхивают два красных пятна — не от гнева, а от лихорадочного, почти религиозного экстаза. Он подается вперед, опираясь худыми руками о столик, и его голос, обычно гремящий с театральных подмостков, падает до вкрадчивого, ядовитого шепота.
 — Caro Джузеппе… — начинает он, и в этом обращении звучит снисходительность патологоанатома. — Вы снова пытаетесь измерить океан чайной ложкой. Вы говорите о слезах Виолетты? О чахотке? Какая восхитительная, какая удобная болезнь для вашей публики! Дамы в ложах могут смахнуть слезу кружевным платочком, посочувствовать падшей женщине и завтра же забыть о ней, вернувшись к своим интригам. Это не искусство, Джузеппе. Это салонная истерика. Вы торгуете чувствами на развес, как зеленью на миланском рынке.

Он берет чашку с давно остывшим кофе, но не пьет, а лишь греет о нее свои ледяные пальцы.

— Вы смеете называть мой оркестр «инженерией»? Вы, чей единственный дар — это умение вовремя дать певцу паузу, чтобы он взял верхнее «си» и сорвал аплодисменты невежд? Вы боитесь оркестра. Вы прячете от него своих певцов, потому что ваш жалкий клавесинный аккомпанемент не выдержит столкновения с настоящей стихией. Мой оркестр — это не фон, синьор Верди. Это кровеносная система драмы. Мои валторны не заглушают тенора — они обнажают его душу до самого дна, до того первобытного ужаса, который вы, со своими сладкими мелодиями, постыдились бы даже назвать по имени.

Вагнер выпрямляется, и теперь он смотрит на итальянца сверху вниз, хотя оба сидят.
 — Вы упрекаете меня в том, что мои герои не дышат? Да, они не дышат воздухом вашей таверны. Они дышат первобытным туманом германских лесов. Ваш Отелло задыхается от ревности, потому что вы написали для него красивую арию про поцелуй. Мой Зигфрид гибнет от предательства, потому что он — само воплощение слепой, гибельной судьбы, и его смерть звучит в лейтмотиве сломанного меча за три действия до того, как прольется первая капля крови! Вы даете народу голос, говорите вы? Вы даете ему дешевое вино, от которого наутро болит голова и не остается ничего, кроме похмелья. Я же заставляю этот народ смотреть в бездну. Я требую от него жертвы. Я требую, чтобы он забыл, как его зовут, забыл о своей портновской лавке и три часа кряду жил в мифе. Он наклоняется совсем близко, и его глаза сужаются.

— Вы боитесь бесконечного, Джузеппе. Вы режете свою музыку на куски, на арии, дуэты и кабалетты, чтобы крестьяне могли выйти в фойе съесть мороженое и не потерять мысль. Вы сшиваете свою оперу белыми нитками речитативов. А я сплетаю ее в единую, неразрывную ткань. Ваша музыка умрет, как только состарятся ваши примадонны. Моя — станет самой кровью, которая будет течь в жилах искусства будущего. Попробуйте, маэстро, хотя бы на мгновение оторваться от созерцания чахоточных куртизанок и написать ноту, которая не просит рукоплесканий, а требует искупления.

Тяжелая пауза повисает в густом воздухе парижского кафе. Вагнер замолкает, тяжело дыша, его кадык нервно дергается. Верди не отводит взгляда. Он медленно, с пугающим спокойствием, разжимает пальцы, и его трость с глухим стуком падает на дубовый пол, заставляя обернуться сидящих за соседним столиком буржуа.
Итальянец подается вперед, опираясь локтями о стол. Он больше не улыбается. Его голос теряет южную певучесть и становится низким, вибрирующим, как контрабасовая струна перед разрывом. — Вы требуете жертвы? — тихо произносит Верди. — Вы требуете, чтобы они забыли свои имена? Посмотрите в окно, Рихард. Там, на бульваре Итальянцев, стоит человек. Он потерял сына на войне за мою Италию. Он не знает ни слова по-немецки, он никогда не слышал о вашем Зигфриде и ваших нибелунгах. Но когда он слышит хор «Va, pensiero» из моего «Набукко», он плачет. Он плачет, потому что вспоминает своих братьев, которых у него отняли австрийцы. Моя музыка не требует, чтобы он забыл свое имя. Она возвращает ему это имя. Она дает ему достоинство.

Верди поднимает руку, подзывая гарсона, но смотрит только на Вагнера.
 — Вы называете мои арии «салонной истерикой», потому что их можно насвистывать. Да. Их насвистывают кучера в Неаполе и прачки в Генуе. Ваша музыка, Рихард, не покинет этих стен. Она останется в ваших байрейтских храмах, оплаченных безумием баварского короля. Вы строите театр для призраков. Я пишу для плоти и крови. Вы ищете спасения в скандинавском тумане, а я нашел его в грязи моих родных полей.
Он берет со стола остывшую чашку Вагнера и одним глотком выпивает черный кофе.
 — Вы правы в одном, — его губы кривятся в горькой усмешке. — Мы никогда не поймем друг друга. Вы пишете для вечности, забыв, что люди смертны. Я пишу для смертных, надеясь, что это зацепит вечность. Вы хотите поглотить мир своим оркестром. А я… я просто хочу, чтобы в конце акта зал не дышал.

Внезапно Верди встает. Движение получается резким, почти грубым. Он бросает на стол несколько серебряных франков — плату за свой кофе и выпитый кофе Вагнера.
 — Прощайте, маэстро. Надеюсь, ваш оркестр действительно так громок, как вы говорите. Иначе вы рискуете услышать, как над вами смеются боги, которых вы сами же и выдумали.
Он разворачивается, чтобы уйти, но в дверях на секунду замирает, не оборачиваясь:
 — И знаете, что самое смешное, Рихард? Когда один из нас умрет, газеты напишут, что эпоха ушла вместе с ним. Но когда умрет второй, они ведь напишут то же самое. Потому что этот мир, — он обводит рукой тесное, прокуренное пространство кафе, — слишком мал для чудовищной гордыни каждого из нас.

Вагнер остается сидеть один. Он медленно опускает взгляд на брошенные франки, затем поднимает глаза на закрывшуюся дубовую дверь. Его пальцы, белые от напряжения, впиваются в подлокотники кресла. В наступившей тишине оглушительно громко тикают карманные часы на жилете проходящего мимо банкира. Вагнер не двигается еще очень долго, пока запах сигары Верди окончательно не растворяется в запахе жареных каштанов с улицы.